Рассказ Агаты Переверзевой, написанный для литературного конкурса и загадочно пропавший...

Я вернулся в тот дом спустя пять лет. Скрип калитки прорезал глухую тишину заброшенного садика, усеянного сухой уже листвой. Посреди сада, раскинув свои обнаженные уродливые ветви, стоял орех. В воздухе чувствовался запах гнили и сырости. Каждый мой шаг гулко откликался в этой мертвой тишине. Листья лежали везде: в заржавелом колодце, усеивали каменистую дорожку, ведущую к дому, на крыше и пороге.

Нащупав в кармане дорожного пальто ключ, я медленно провернул его в замочной скважине и толкнул рыхлую дверь с облезшей краской. В лицо сразу ударил затхлый, но с детства знакомый запах, отозвавшийся тупой болью в сердце. Я перешагнул шаткий деревянный порожек. Все осталось на своих местах: диван, обитый стертым гобеленом, радиоприемник, покрытый многослойной пылью, остановившиеся старинные часы, которыми он так гордился. Утомленный душевно и физически, я забылся сном, периодически просыпаясь, когда в окно стучали ветви дерева и свистел из щелей ветер.

На следующее утро, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я решил провести ревизию в доме, раздать старые вещи и начал с дряхлого чердака, где так любил бродить и прятаться мальчишкой. Свет туда проникал через крошечное слуховое окно и там всегда, даже днем, было мрачно. Я начал разбирать старый хлам: ржавый железный утюг, дырявый котелок, несколько бамбуковых удочек, ватник, резиновые сапоги. Перетряхнув еще несколько коробок, я спустился вниз. Из приоткрытого окна на кухню просачивался солнечный свет, в котором беспорядочно парили тысячи пылинок. Выйдя на крыльцо, я закурил. Мысли о нем вернулись и я не стал им противиться, они увлекали меня все дальше и дальше.

Вот мы стоим у веселого ручейка и запускаем самодельный пароходик из бревна и бумаги. Я радостно кричу:

Смотри, папка! Плывет!

Ванюшка, видишь, как кораблик с течением бурным борется и ничего не боится? Обещаешь, что будешь таким же сильным?

К горлу подступил ком. Я отбросил окурок и вернулся к своим делам. Снова поднялся на чердак и вот теперь мне в глаза бросилась коробка, сиротливо пристроенная в углу, осторожно открыв ее, вытащил толстую исписанную тетрадь и сердце мое забилось сильнее. Да, это был его почерк - отрывистый, под сильным наклоном. Вот что было в этих записях: «14 марта, 1946 год.

Здравствуй, сынка! Читать ты это будешь уже взрослым, сердце у меня вот раскачалось, поршня менять надо… Не знаю, доживу, али нет. Но, вот что, браток, ночь каждую видятся мне во сне покойники мои дорогие, говорю с ними подолгу. Днем как-то держусь крепко, мысли тяжкие прочь гоню, а ночью проснешься, бывает, и по щеке жгучая слеза ползет. Так вот и страшно становится, как бы тебя, ребенка, не испугать, сердчишко твое не ранить. Да только одно меня гложет, думаю: помру я, а ты ничего обо мне и не узнаешь. А история моя, как и большей части людей, искореженная, войной прожженная. Но вот штука удивительная, тяжкие дни в памяти стираются быстрехонько, как и не было, а бывает, такое привидится, хоть волосы на себе дери, но так как-то смутно.

Я вот, Ванюшка, и в плену у немцев побывать успел. Крепкий я был, да и то загибался. Работаешь на них, на сволочей, а из тебя за то еще и душу вышибают. Тяжко мне, браток, вспоминать о том, что довелось в плену пережить. Как гибли нечеловеческой смертью друзья - товарищи, как хоронили их одного за другим. И ночью проснусь, бывает, а что-то гложет душу, сердце стучит уже не в груди, а где - то в глотке, на волю просится, вот я и взялся изложить на бумаге это, как сумею.

Так вот, в начале сентября перебросили нас в лагерь Б - 14, рядом с Дрезденом. Гнули нас, как собак - четыре кубометра в день на душу в каменном карьере. Тут - то и осталось нас 57 человек из 142, каково? И одно горе за другим: своих хоронить не успеваем, а немцы пируют, песни горланят - слух прошел, что Сталинград взят. Так вот знаешь, браток, что только и спасало? Что в скотину превратиться не позволяло? Вера. Вера в то, что смогу вернуться в Воронеж, к родным своим, прежнюю жизнь по крупинкам восстановлю. Вот и задумал я с первого дня плена - к своим бежать, да случая все не выпадало. И вот еще что поражало, какая удивительная дружность и сплоченность была у нас - военнопленных. Когда гнали нас в плен, я раненый был, шел, как пьяный: из стороны в сторону качало. А немецкий автоматчик возьми, да без дурного слова хлестни ручкой автомата по голове. Я равновесие потерял, того гляди упал бы, да наши ребята подхватили меня и в середину затолкали, потом еще с полчаса под руку вели…»

Таких писем мне отец оставил несколько, одно из них я решил опубликовать, чтобы память увековечить об одном невероятно сильном духом человеке, прошедшем всю войну, сохранив, при этом, свое человеческое достоинство. Каждое из прочитанных мною писем хранит горькую память народа, боль утраты, страдания, выпавшие на долю моих предков в годы войны с фашизмом. Но хранят эти письма и веру в жизнь, в русского человека, который с достоинством пройдя войну, сохранил силу духа и великий потенциал - вынести любые тяготы жизни и продолжить свой созидательный путь.

Агата Переверзева.

01. 02. 20023 год.